Случайная новость: Специалисты предупредили о вреде частого мытья и...
02 мар 20:00Политика

Горбачева называли "минеральным секретарем"


Горбачева называли "минеральным секретарем"

Фамилии воздушно сменяют дружок дружка, не царапая памяти.

Традиционный российский метр — хорей двустопный: «Ураган мглою небосвод кроет», или «Мчатся тучи, виляют тучи», или «Сталин, Брежнев, Ленин, Путин». А иные фамилии нарушают традицию: Хрущев, примерно, одинокий ямб. Не болтая уже о фамилиях трехстопных: Маленков, Черненко, Андропов, Горбачев, несозвучны они душе российского, советского и постсоветского народов, и столетие их короток.

Не осмеливаюсь ратифицировать, что я один-одинехонек подобный башковитый и эту закономерность заприметил. Иноземные политологи-русофилы, интуитивно ощущая это легкое пункт в биографии показавшегося им нашего правителя, придумали ему кличка, становившее его в хореический линия: не Горбачев, а Горбать. «Горбать — наша слава боевая». Или — «Артиллеристы, Горбать дал приказ». По крайней мере, в именительном падеже из традиционного ритмического распорядка не выпадает. Можно заливаться.

Однако это я бессчетно запоздалее вычислил, как злополучна эта фамилия для управления нашей местностью, а когда я ее начальный один услышал, она мне не попросту поддержала, она изменила мою кинематографическую судьбину.

В мае 1985-го, в Минске, пролегал каждогодний всесоюзный кинофестиваль, в тот год, натурально, отданный сорокалетию победы. Фаворитом конкурса игровых кинофильмов был картина «Победа», освобожденный на «Мосфильме» Евгением Матвеевым по роману Александра Чаковского с шикарными артистами и декорациями, по-застойному пафосный, вонзенный к основному призу и заведомо осужденный его получить. Я был командирован на фестиваль от Литовской киностудии и видел на нем собственный картина «Отряд», картина о нескольких советских бойцах сорок первого года, предназначавшихся в гарнизоне, какому неуютно в Литве, о молокососах, очутившихся отрезанными от любого начальства, еще не знающих, что возникла брань, становящихся отрядом и погибающих, всякий по-своему, «за нашу советскую родину».

Литва встретила этот картина к постановке, не столько потому что акт начинается в Литве, а скорее из-за того, что плановый их сценарий редакционная коллегия Госкино затесала, и у студии пламенел план. Если кто помнит, у нас тогда и кинофильмы, и песни вылезали в свет в соответствии с запланированным планом.

Давай вот, привираю, будто и все мемуаристы. Не начальный, а другой один я услышал фамилию Горбачев применительно к фестивалю, первыми было звание «минеральный секретарь» и жесткий, необычно в первые дни, воспрещение партии на употребление спиртных напитков при проведении публичных мероприятий. Отчего праздник фестиваля сделался суховатым и скучноватым.

И вот сидим мы на банкете, какой студия «Беларусь-фильм» устраивает на натурной площадке, где слева землянка, а справа штаб отряда — беспрерывно орудующая декорация для белорусских плановых кинофильмов о партизанах. Стоят столы с большущим числом закуски, а вместо фляжек с партизанским самогоном диковинные, похоже, по случаю закупленные, кувшины с квасом и березовым соком. Ругаем почем зря «минерального секретаря» и «гуторим». А что еще ладить?Не тосты же под березовый сок болтать. На это даже представители партии и правительства не решаются. 

И вот среди всеобщего нешумного трепа возникает слушок: «Горбачеву не понравилось». Якобы немилый нашим сердцам «минеральный» посмотрел картина «Победа», и он ему то ли не по душе, то ли не пристал.

Этот весть броско повлиял на расстановку сил. Вкруг меня закружились фестивальные бабочки успеха — молодые актрисы театра и кино, на меня стали демонстрировать перстом и представлять с величавыми генералами, а когда все уже кончилось, председатель жюри Виктор Туров взговорил мне с кое-каким облегчением: «Это освободило с нас груз обязательности нашего выбора». Словом, главнейший приз фестиваля получил «Отряд», а главнейший приз жюри был вручен Евгению Матвееву, постановщику «Победы».

Вы что-нибудь осмыслили?Разъясняю: я сам ничего не осмыслил из этих мадридских тайн и коридоров, однако победителем фестиваля с тех пор почитался все-таки «Отряд». Я получил государственную премию Литвы, был избран делегатом на революционный пятый съезд, там меня избрали в контрольно-правовую комиссию Альянса кинематографистов, и я, что зовется, утвердился в правах будто равновеликий среди равновеликих, а не телевизионный привесок к кинематографу, каким почитался, ага и сам себя ощущал, до успеха «Отряда».

Настолько первые шаги Михаила Сергеевича по моей биографии ввергли к тому, что жюри вырвано было встретить трезвое решение, очутившееся для меня судьбоносным.

Начальный один я его завидел по телевизору, дудки, не буду врать, видал, видаемо, не в начальный, а вот разглядел… Горбачев собирался во Францию, впервинку в качестве шефа царства. И, будто я осмыслил, все надлежит было быть будто у большущих: перед отъездом лидер вручает телеинтервью журналистам из стороны, в какую едет, о мишенях визита, желаемых итогах, все будто возложено.

Давай и вручал бы себе в кремлевском кабинете или на Ветхой площади, настолько дудки: алкаю будто у большущих, нехай все взирают, будто я это лажу. И это очутилось средневековой пыткой, и ее показали по центральному телевидению в прямом эфире в соответствии с пожеланиями заказчика.

Сейчас мне будто, что сделал это Михаил Сергеевич в подражание боготворимой бабе — Маргарет Тэтчер. В любом случае эти две телепередачи советского ТВ в моей памяти связаны: Тэтчер, гоняющая, будто зайцев, трио крутых советских международников — Бориса Калягина, Тома Колесниченко и Володю Симонова, болтаю «Володя», потому что он мой одноклассник. И шоу Михаила Сергеевича, похожего на оскорбленного медвежонка, какого травит свора гончих.

И то, что это прямодушный эфир, а не продукт монтажа с обаятельным голосом за кадром, — это был его выбор. Не кумекаю, дабы в начальный год упоение волей было таковое, что он повелся на чью-то провокацию. Дудки. Он алкал того, что получил, однако не дожидался того, что вышло.

Он видел себе, будто это будет выглядеть?Кумекаю, дудки. У этой фигуры общения с прессой на отчизне у него не было предшественников. Вот зачем мне будто, что собственно Железная Марго своей очевидной победой над пафосной и не уверенной в себе советской интернациональной журналистикой подала ему этот, ставший для него мучительным, образец. Ведь в отличие от привычных советских, от единомышленников, миновавших ту же партийную школу, что и он, давшаяся ему чета(а может, их было трое?) скользких и дошлых, будто окуни, журналюг не ощущала никакого трепета от встречи с главой чужого царства. Они ведь не пробовали разоблачить его на буркалах у публики, они настолько разумели резон своего девала, своей специальности: ладить затаенное — неприкрытым. Они в разинутую задавали ему спросы, какие он мог сам себе задавать всего дома при захлопнутых дверях и окнах или в ванной, впустив струю воды, дабы не подслушали.

Я не помню ни одного спроса и ни одного ответа из этой сорокаминутной беседы. Я не пробовал найти ее в Интернете или другим способом выведать хоть фамилии других орудующих рыл. Я помню всего свои впечатления от этого зрелища и до сих пор, вспоминая, пробую до гроба осмыслить, что же я видал и зачем эта малая история настолько ввалилась мне в голову и в давлю.

Было абсолютно очевидно, что он в эти минуты клял про себя тот девай и час, когда решился обделать эту публичную самоэкзекуцию. Он не ощущал себя ни лидером, ни главой, ни главой итого на свете. И жутко дрожал, что это заприметят собеседники или некто еще, разумел, что высчитать это в секрете у него не получается, ненавидел собеседников, разумея, что они тут не повинны, дивился их воле и капельку им завидовал.

Вы можете заливаться, однако собственно в эти минуты я осмыслил, что я его боготворю. Он был бедный и живой, живой, в отличие от всех своих предшественников. Я его полюбил будто мною абсолютное открытие, и он стал и навек остался членом моей семьи, будто божок у первобытных племен, какого намазывают жиром по губам, на какого бесятся и в сердцах устанавливают в угол, однако без какого не стоит дом, будто без праведника.

Он броско прел, и телеэкран выдавал крупным планом все дефекты его наружности и речи, лакомые для карикатуристов и пародистов: ставропольский говорок и недоступное произношению слово «Азейбарджан», родимое пятно на котелке и неловкость десниц, еще не умеющих выработаться в выразительный жест. Он был раскрыт и кольнем. Однако он постановил, что край должна освоить гласность будто норму поведения, и взялся с себя.

И я пошел за ним.

 
Добавить комментарий
Важно ваше мнение
Оцените работу движка