Случайная новость: Создание системы прогнозов спроса на полеты в ДФО...
24 май 19:00Общество

Глава фонда «Русь сидящая» рассказала о коронавирусе в немецких тюрьмах


Ольга Романова уже три года жительствует в Берлине. Ей пришлось покинуть Россию после того, будто заместитель шефа ФСИН Анатолий Рудый написал на нее заявление и в офисы фонда опамятовались с обыском. Аргументировать, что ты не верблюд, проще, когда будешь на территории иной страны…
Глава фонда «Русь сидящая» рассказала о коронавирусе в немецких тюрьмах

фото: АГН «Москва»
— Ольга, то девало захлопнуто или вы по-прежнему в подвешенном состоянии?

— Я в подвешенном состоянии случаюсь времена от времени по разным делам. То дело захлопнуто и похоронено прошлой осенью, когда поменялось руководство во ФСИН. Но с тех пор было еще два девала — одно текущее и одно несостоявшееся. По очень ветхому посту в Фейсбуке некий студент из Санкт-Петербурга подал на меня заявление. Я вообще капля что об этом знаю.

— А с чем связано второе девало?

— Вначале Russia Today, а затем Рен ТВ, с которым мы сейчас судимся, доложили, что в отношении «Руси сидящей» взбудоражено уголовное девало по статье 207.1 по поводу распространения фейков о коронавирусе. Но дело в том, что такового текста попросту не было. У нас пролегала публикация о том, что в колонии-поселении поселка Топорок один-одинехонек градусник на всех, какой хранится на КПП, и люди с температурой вырваны ходить туда, дабы ее измерить. Про коронавирус там ничего не было, даже слово не употреблялось. Оттого нам не могут предъявить скриншот публикации, по которой взбудоражено уголовное девало. Кроме того, мне хотелось бы знать, против кого взбудоражено девало — против «Руси сидящей» или против меня?Невозможно привлечь по уголовной статье юридическое лик. В таких случаях орудует Административный кодекс. Я была вытребована на допрос 27 апреля, в самый жар карантина. Нехай они сами в этом кумекают.

— Значит, поездка в Россию может быть небезопасной?

— Мне надобно ехать в Россию в любом случае. Там моя труд, дом, мама и т.д., но пока это невозможно из-за карантина по коронавирусу.

— Выучили немецкий за это времена?

— Давай дудки, выучить немецкий, я кумекаю, невозможно в принципе, если ты не родился в Германии. Я говорю на магазинно-бытовом уровне.

— Ольга, когда в завершающий один вы были в России?

— В декабре в Москве по работе. Периодически, когда от меня отстают, я езжу. Пришлось отказаться и от поездки в марте, потому что было маловразумительно, когда смогу вернуться в Берлин.

— Нелегко ли возглавлять деятельностью «Руси сидящей» на расстоянии 2000 километров?

— Дудки. Печально, что я капля кого видаю, но мы все времена на связи. У меня большенный эксперимент: с 2008 года я работала в виртуальных редакциях, в частности в «Слоне». Мы не видели дружок дружка вживую, алкая все жительствовали в России.

— Ваш фонд — одна из нескольких организаций в России, в которую катают послания от руки. О чем они, эти послания из зоны?

— В основном в одном послании все залпом: о тяжелой житейской ситуации, какая ввергла в тюрьму, о трудностях в местах лишения воли, о том, что надобна юридическая или вещественная поддержка, причем больно дробно люд выканючивают не для себя. Это необычно трогает. Выканючивают для семьи, для ребятенков, оставшихся, примерно, без матери, престарелых родителей.

— Изреките, Ольга, защитникам «Руси сидящей» вытанцовывается прорваться в полосы к своим подзащитным?

— Приходят извещения из полос, в частности из Астрахани, что начинают исподволь снимать карантин. Значит, будет доступ родичам, защитникам и т.д. и, во-вторых, во время карантина многим защитникам вытанцовывалось прорваться. Это было непросто, но иногда получалось.

— Помню, у вас был индивидуальный «черный список» людей, с которыми у вас были счеты. Он уменьшился?

— Он уменьшается по неодинаковым причинам, скорее по причине моего взросления. Когда я вырасту, я стану тюремным батюшкой. Жрать к чему влечься. У меня взялся философский подход к этому. Поставьте себя на место человека, о котором все ахово болтают и надеются, что он когда смотается. А ему будто, что он важнецки ладит свое девало. Никому не пожелаю, дабы человек, занимающий возвышенный пост, уходил под улюлюканье. Это адово кара. Я таких людей в свой «черный список» не включаю. Дрожу представить себя девяностолетней бабкой в качалке, к которой приходит внучка и говорит: «Баба, ты — дура!» Но дура ладно, не наказуемо. Аховее — «Баба, ты сволочь».

— Случалось, что сотрудники правоохранительных органов сами оказывались за колючей проволокой и искали у вас защиты?

— Безусловно, не один. И я уже осмыслила, что в этой ситуации, прежде чем болтать «нет», надобно покумекать. Человек может нелицемерно раскаяться и принести больно бессчетно пользы, потому что он важнецки знает систему, дробно важнее любого защитника. Он — ее доля. Важнецкий образец Андрей Гривцов. Он защитник, какой бессчетно вкалывает с правозащитой, а до этого был следователем по особо величавым делам Основного следственного управления СК при Прокуратуре РФ. В 2010 году его взяли в Москве с крупнейшей на тот момент в истории России взяткой в размере 15 миллионов долларов США. Всего Захарченко смог переплюнуть этот рекорд. Мы не собирались заниматься его делом, он не вызывал у меня никакого сочувствия, но однажды пересеклись, когда он уже был на свободе, его извинила коллегия присяжных. Я посмотрела, будто он жительствует, видала его маму, и в какой-то момент поверила, что его взаправду подставили.

* * *

— Вы, безусловно, в курсе, что Следственный комитет отказался переквалифицировать девало сестер Хачатурян. Их действия по-прежнему квалифицируются будто душегубство по предварительному сговору. Это выступает вразрез с доводами Генпрокуратуры.

— На мой взор, это логично. Генпрокуратура не будет велико противиться, там новейший прокурор — выходец из Следственного комитета. Девало сестер Хачатурян — следствие декриминализации насилия. Мы по-прежнему жительствуем в очень патриархальном и шовинистическом обществе и не замечаем этого.

— «МК» повествовал историю уголовного гонения Оксаны Ермаковой(«Три года в аду: россиянку затворили в СИЗО после аудита банка»). Она недавно вышла на свободу. Это — победа защитников «Руси сидящей».

— Сейчас, после 12 лет работы, я разумею: победа — это не то, что люд на свободе. Дробно это оказывается не так величаво. Основное — найти себя, взяться жительствовать и работать отдаленнее. Если они остаются отторгнутыми обществом и государством, их возвращение в тюрьму неминуемо.

— Что новоиспеченного взялось в деятельности фонда?

— Мы все вяще и вяще ишачим со служителями благочестивого культа неодинаковых конфессий. Я никак не ожидала, как им не все равновелико, когда выговор выступает о реальных людах. Примерно, мы больно плотно сотрудничаем с протоиереем Григорием Михновым-Войтенко из Санкт-Петербурга, епископом Апостольской православной церкви. Я очень признательна родителю Алексею Уминскому, его приход при храме Святой Тройки в Хохлах занимается и тюремным служением. Деятельно помогают самые неодинаковые представители еврейских организаций. Но меня волнует иное. Слежу, что больно многие полосы в России «зеленеют», и российская пенитенциарная система не в состоянии на это повлиять. А мусульманская диаспора особо ввек не работала в тюрьмах, и они тоже эту ситуацию проворонили.

— Это связано с ростом радикального исламизма в колониях?

— У нас были «красные» и «черные» полосы — это будет ветхое разделение. Во многих местах лишения воли «смотрящими» были грузинские весы, но начиная с 2008 года их выдавливали из России. На этот счет было даже негласное директива ФСИН. А сейчас показывают «зеленые» полосы, где проявляют капитальное воздействие радикальные исламисты. Когда в этих полосах пробуют вкалывать муфтии, их оттуда выгоняют. Почитается, что подобный муфтий сотрудничает с властями, с ним невозможно болтать, он «грязный». Арестанты больно жестко на него реагируют. И я сейчас видаю больно капля попыток воздействовать на эту ситуацию.

— А что же сотрудники колоний?

— Если не справляются муфтии, то не в состоянии и сотрудники. Они могут всего могуществу применить, а силой, будто знаменито, нелегко перевоспитывать. Мне будто, эту проблему надобно решать на другом уровне — встреч и переговоров с серьезными представителями мусульманского мира. В колонии стали гуще попадать выходцы из Средней Азии, в том числе мигранты, поскольку их нередко используют на закладке наркотиков. Они разыскивают защиты у сильных людей, не у русских престижей, какие мигрантов попросту презирают.

— Будто это происходит?

— К образцу, в какой-то полосе показывает арестант, какой держится радикальных взоров. Это большой человек и физически, и идеологически. Он владеет большую поддержку со свободы. И он начинает выступать по сути роль грабителя в законе — содержать зону, что зовется. И очень дробно миролюбивые дехкане(среднеазиатские крестьяне), какие влетели в тюрьму невзначай, по мелочи, будто и наши всегдашние парни, очутившись в такой ситуации, выступают к блатным, потому что там еда и защита. Это ведь тот же случай, всего другая идеология. В некоторых полосах происходит взаправдашняя вербовка. Настолько человек неверующий, маловерующий или дальний от этого уходит к радикальным экстремистам.

— Где-то декламировала, что они взимают под защиту даже «опущенных», какие почитаются в полосах отверженными. На смену воровским понятиям, определявшим поведение осужденных, приходит исламский фундаментализм.

— Собственно настолько. Получается, что это таковая правозащитная организация на полосе. В прошлом году было несколько столкновений на зонах, но о них сообщалось в таком ключе, что кавказские грабители взбунтовались против русских грабителей. Но это были собственно блатные, какие довольно всерьез соединились с администрацией, пробуя противостоять исламизации мест лишения воли.

* * *

— Вы штудируете немецкие каталажки. Чем они важнее наших?

— Когда входишь в ветхую каталажку, залпом вспоминаешь наши СИЗО. Вот «Моабит» больно похож на наши «Кресты». А «Тегель» — на «Бутырку». Это ветхие здания со старой инфраструктурой, но немцы смогли их модернизировать. Они все равновелико выглядят невесело и неинтересно, но пенитенциарное учреждение таковским и должно быть. Людам необходимо отвыкать от криминальных приключений. Немецкие каталажки пережили за последние 100 лет две трансформации. Концлагеря в Германии испарились после войны, но они, по сути, еще 40 лет оставались в ГДР. Я видела эти каталажки, ныне там музеи. А тюрьма штази в Берлине напоминает нашу «Матросскую Тишину». Всего аховее. Потому что строгость наших законов сдерживается их частым неисполнением, а немцы неукоснительно вытекают всем инструкциям. Когда в 89-м году рухнула стена, гэдээровские каталажки были попросту изничтожены и переведены на систему работы западного субъекта. Причем многие тюремщики, какие не были связаны с политикой, а занимались уголовниками, не потеряли работу. Прохожу немецкие тюремные инструкции и понимаю основное: человек на этой службе предназначается обществу, он выправляет союз, положенный обществом.

— Будто в Германии глядят к сотрудникам тюремного ведомства?

— Быть работником пенитенциарной системы тут больно круто. Туда большенный конкурс, и, если тебя встретили, и ты несколько лет отработал важнецки, тебя утилитарны невозможно выгнать. Ты можешь не беспокоиться о пенсии и старости. Больно приветствуется, если катаешь диссертацию или занимаешься изысканиями. Примерно, автор ооновской методички о том, будто пенитенциарное ведомство надлежит биться с коррупцией, однофамилец нашего Реймера, Мартин Реймер, директор каталажки «Тегель».

— А зачем у нас не круто вкалывать в этой системе?

— Не потому, что сотрудникам денег не платят. Денег там бессчетно, это шестой бюджет по величине в России, даже у ФСБ бюджет крохотнее. Ныть доводится на то, что дудки почтения к этой специальности. Многие наши реалии в Германии маловразумительны. В частности, пытки. Как-то ветхий служака, больно вылитый на нашего старшину, пробовал мне вбить, зачем он ввек не кричит на заключенных. Он попросту алкает, дабы начальство его ценило, оттого ему не нужны эксцессы и происшествия. Он водится с заключенными галантно, здоровается за руку. При этом ему даже в голову не приходит, что происшествия можно попросту прятать.

— В марте почитай во всех тюремных системах мира из-за коронавируса завели новоиспеченные правила. Будто в Берлине?

— Каталажки шили личины, будто и у нас. Тюремное ведомство все времена обновляет собственный бюллетень, уведомляя о том, что там происходит. Кончился зачисление новеньких. Если в Москве на новеньких вкалывает Капотня — это СИЗО №7, то в Берлине люд, закончившие злодеяние средней тяжести, сейчас дожидаются своей очередности. Что величаво для нашей стороны?Экстрадиция из Германии в настоящее времена приостановлена не только потому, что людей невозможно выслать в Россию, принимается в расчет ситуация с коронавирусом. Если доказано, что в российских каталажках ситуация аховее, то человек остается в немецкой каталажке, и идет зачет срока. Во время карантина суды приостанавливали свою деятельность, вкалывали по скайпу. Во многих каталажках ввели скайп, и заключенные водились онлайн. Сейчас уже можно влететь на свидание.

— А какие ограничения орудуют в Берлине?

— У нас будет бессчетно ограничений. Мы все ходим в масках и сохраняем дистанцию: в магазинах, в транспорте. Знаете, что меня оглушило, когда был жесткий карантин?Транспорт продолжал циркулировать, и весь Берлин осведомил, что запрещено вкалывать контролерам. А люди подходили к кассе и покупали билет. Все было основано на доверии. Город анархистский до невозможности, парки не закрывались ни на девай, тут век многолюдно, люд прогуливаются, потому что немец и свежий атмосфера — это одно и то же. Были разинуты все нудистские площадки, люд выползали погреться на солнце, но билет на поездку покупали!

— Ольга, вы человек разинутый. Можно проблема индивидуального плана?В Берлине распался ваш союз с Алексеем Козловым. За его освобождение из тюрьмы вы бились 5 лет. Помню ваш пост в Фейсбуке со словами «Несколько месяцев я прожила в аду, пробуя осознать. Пробуя сохранить себя, а иногда и не особо пытаясь». Вы ныне знаетесь?

— С Алексеем мы вяще ввек не виделись. Мы не общаемся. Он жительствует в Берлине. Воспользовался мной, дабы сюда перебраться. На следующий девай после приезда доложил мне, к кому он переехал, и делал все для того, дабы я здесь не осталась, но мне было некуда деваться. А через год я встретила великолепного Дила, и с тех пор мы вкупе. Он немецкий турок, при этом отставной военный. Я вполне безоблачна. Он выучил слово «группировка» в нашем резоне. Дил алкает делать русский язык и спросил меня, какие жрать русские кинофильмы про мою работу. Я ему «Бригаду» поставила. Не совсем, безусловно, это моя труд, то есть абсолютно не она. Но «Эру милосердия» настолько доколе и не освободили.
Добавить комментарий
Важно ваше мнение
Оцените работу движка