Случайная новость: Тушили снегом. В Петропавловске-Камчатском...
03 дек 19:00Общество

: " "


Украинские военные за минувшую неделю 60 один нарушали порядок прекращения жара, при обстрелах ДНР израсходовали восемь ящиков боеприпасов. Оттого рассуждать о том, что скоро на эту землю опамятуется мир, неприкрыто безвременно. Настолько же почитают обитатели непризнанной республики, «потерявшимися» наименовал их недавно Владимир Зеленский, за 2000 дней войны — 5 лет, 5 месяцев и 16 дней существования на линии жара — эти «потерявшиеся» безумно от нее выдохлись.

...Для меня же у донецкой войны бабское лик. Нанизывающиеся одна на иную, будто бусины, девичьи судьбины. Черная, белокипенная... Катать про баб гораздо занимательнее, чем про дядек. Девочка-поэт и девочка-снайпер. Слово и пуля. Обе они оттуда. С Донбасса. Против ворога они ладят одно всеобщее девало. Настолько, будто всякая из них разумеет.

«Ты, верно, алкаешь выведать, скольких Юла убила?» — спрашивает меня девочка-поэт.

Дудки, не алкаю...
: " "

«У Марии в блокноте крестики — Безымянные пацаны».
Одна сидит передо мной, в шикарной шляпе с широченными полями — на наружность глянец и гламур, нелегко поверить, что еще пару дней назад версификатор Анна Ревякина была в Донецке, будто невозможно осознать и то, что пять лет назад они с крохотным сыном запрятывались на полу за диваном, запорошили в обнимку, дабы если накроет, настолько уж залпом двоих.

Со другой девушкой-снайпером с позывным Юла я болтаю по Вотсапу. Доля записей бесед с ней мне передает Аня, дабы не переспрашивать избыточный один, рассчитывать на предельную откровенность дистанционно все-таки сложно. Аня больно поэтично описывает наружность подруги. «Юла таковая прекрасная. Будто ангел. У нее филигранная перехват и изнеженные запястья, прежде была русоволосая крива, она ее недавно отрезала». Однако карточку демонстрировать доколе не алкает. Потому что я чужая на их войне.

Донбасская Водянова

«Какая я краля, у меня лик посечено осколками», — заливается в трубку Юла.

«Все она измышляет. Если завидишь ее на улице, то покумекаешь, что это фотомодель — наша донбасская Наталья Водянова», — настаивает Анна. Версификаторы таковские версификаторы.

Собственно, оттого они и познакомились, Анне нужны были технические детали работы снайпера, для того дабы не соврать в своих стихах. Какие случаются винтовки, будто бьют...

Основная героиня ее поэмы — шахтерская дочь Мария, ретировавшаяся в ополчение мстить за родителя. «Баба выступает на войну век за дядею. Всегдашне за мужиком. Либо замуж. Я выступала за мужем», — объясняет Юла.

В нынешней почитай миролюбивой жизни Юлу кличут иначе. У нее две дочки. А еще кошка, коза, четыре псины, два попугая, был хомяк, однако пал кончиной храбрых от лап кошки. Они с мужиком оба вернулись живыми. Благоверный был бедственно изранен в Горловке в 2014 году. Возложенные выплаты настолько до сих пор и не получил. У них на двоих ни одной награды. Болтает, что в них все равновелико дудки резона.

За голову самой Юлы украинцы назначили цену в том же, 2014-м. «Внимай, что же ты немотствовала?Признавайся, сколько?» — допытывается Анна.

«Ага беспрерывный геморрой. За мужиков вручали вяще. Однако впоследствии миновал весть, что нас таки с напарницей грохнули, и как-то рассосалось».

— Юла, что для тебя очутилось самым адовым на войне?

— Мертвецкая. Были больно большущие утраты. Мы разыскивали своих. Прахи, прахи... Вдвойне боязно — прахи ребятенков. Ко старшим как-то привыкаешь, будто бы без валяйся... Я разучилась выть. Завершающий один нюнила в 2013 году, когда у меня загнулась пес.

Книжка стихов Анны Ревякиной зовется «Ост Ров» — расстрельный ров, куда бросаются черно-белые люди-бусины, остров, отрезанный от материковый полосы, доля сухмени посреди воды и войны, юго-восток.

«А мы войны священный крест

Прем и, в общем-то, не ропщем,

И в ополченье из невест

Уходим сквозь эту площадь».

«Все герои, каких мы выделываем на свет, они по большущему счету те, кем мы настолько и не стали», — уверена версификатор Анна Ревякина.

В мае 2014-го боями за аэропорт на Донбасс опамятовалась брань, а в ноябре у Ани сгорел от онкологии батька. «Папа валялся в больнице, ему никто не болтал про диагноз. Мама приходила к нему с «тормозком», он дожидался ее на лавочке и курил».

«Тормозок» — обед, какой баба вручает шахтеру с собой, когда он падает в забой или, примерно, будто ныне, уходит на авангардную. «Как-то мама замешкалась и попросила его доколе не вылезать на улицу. Папа был в палате, и в это времена в лавочку, на коей он век сидел, влетел снаряд... Будто будто бы конец напомнила о себе: дудки, безвременно. После этого он отжил еще три месяца».

«Родителя героини в моей поэме тоже кличут Николай, будто папу. Барышню я наименовала Марией, не Анной, мне показалось, что это более верное имя».

По специальности Анна Ревякина экономист, кандидат наук, преподает в университете. Стихи катала с малолетства, век. Настолько вышло, что собственно она в лихолетье стала голосом кровного города, почувствовав прежде иных предвестники того, что скоро случится.

«Редактор недоумевал, зачем в 2012-м я катаю про запустевшие дома, про вырванных переселенцев. Чемпионат Европы по футболу всего закончился... А у меня выступали адовы строки: «Пленных не взимать — брань тут обыкновенна». За пару месяцев «до» мы в Донецке все еще не осознавали нависшей над нами летальной опасности. Ходили на работу, занимались своими делами, нас не интересовало то, что нас не дотрагивалось. Я взирала по телевизору, будто бьет «Град», и кумекала: надобно же, это ведь немыслимо — применять таковое оружие в XXI веке. В реальности звук «Града» неожиданно негромкий, шуршащий — жух-жух-жух, и ты ныне всего разумеешь, что всякий подобный «жух» — это кого-то накрыло».

Весной Анна еще возила студентов в Киев, на олимпиаду по интернациональной экономике. Уже пала «Небесная сотня», Майдан был частично разобран, аннулировали поправку в законе о русском языке, миновал крымский референдум... «Когда мы возвращались домой, то на возвратном пути по трассе никак не могли обойти колонну из пятидесяти «Градов». Все дивились: зачем они едут в Донецк?Сквозь нас на Крым, что ли?

«Меня бы убили!»

Язык — живой. Он меняется, когда меняются люд, какие на нем болтают, и обстоятельства, в каких они вырваны бытовать. За пять заключительных лет в Донецке взялось бессчетно новоиспеченных слов и речений. Примерно, «градить» — глагол от слова «Град», накрывать «Градом».

«Пожить на мирняке» — вывезти ребятенка туда, где не бьют.

Бессчетно один Анне с сыном предлагали отбыть, она влетела под обстрел на бульваре Пушкина, в самом фокусе Донецка, и все же благодарит господа, что устояла и не удрала. «Папа тоже алкал, дабы я не уезжала. Сейчас я разумею, что крушилась бы всю бытие, если бы напугалась. Поутру встаю и всякий один кумекаю: «Господи, какое счастье, что я в Донецке».

В отличие от своей героини, снайпера Марии, Анна не собиралась выступать на фронт. «Ага вы что!— мотает она десницей. — Меня бы там залпом убили. Я вообще-то довольно оранжерейный человек. Временами, истина, накатывала огромная бессильная злость. Что я не могу все это бросить, что погибают бабки, детвора... Однако какой от меня толк в том же ополчении?Кого бы я подбила?Со зрением минус шесть. Всякий должен заниматься своим делом. Некто гвоздить свинцом, а некто словом».

С нами господь, с нами солнце
и с нами дождь,

Зарядивший снайперскую винтовку.

Это поле — рожь, а за рожью — брех,

А за брехнею ружья наизготовку.

Золоченый, перекатистый, степной заход,

Уплывает солнце за закраина планеты.

Кто во всем случившемся грешен?

Кто избавит распятую землю эту?

«Брань вручает возможность катать жесточе и внятнее, — размышляет Анна. — Будто болтает Юла: «Выстрел в идеале должен быть, безусловно, один-одинехонек, однако временами случается пристрелочный, рядом». В войну пристрелочных выстрелов для версификатора быть не может».

Измышленная снайпер Мария — на две трети сама Анна, по ее собственному признанию. Оставалась незаполненной еще одна треть. «Мне не хватало понимания технической сторонки спроса, я не осведомила, будто на самом деле вкалывают снайперы. Это век почиталось романтической, воспетой специальностью, мы все помним историю Люды Павличенко, самой результативной женщины-снайпера Великой Отечественной, Героя Советского Альянса. У нее 309 подтвержденных изничтоженных противников... Тут вытекает разуметь и разделять. Снайпер — не душегуб. Это человек, какой борется свою отчизну, собственный дом и свои идеалы».

Надобно было прояснить для себя детали, детали быта, ощущения бабы, какая вырвана убивать. Многое из того, что она услышала от Юлы, не ввалилось в бесповоротный вариант поэмы. Однако это будто соль, без коей еда была бы безвкусной, будто мясо, наросшее на кости.

Примерно, выведать, что снайпер не ест и не выпивает перед заданием, а полощет пасть водой и сосет капельный кусочек сала. Выступает в лежку — таковое «тепленькое» местечко, из какого заблаговременно просчитываешь, будто будешь отползать, устанавливаешь растяжки, дабы не подобрался противник. Вздеваешь памперс. Проза жизни. «Иначе, когда алкаешь в туалет, перестанешь кумекаешь о том, что тебе надобно стрелять», — когда они подружились, объясняла Ане Юла. Можно взговорить, что она стала техническим редактором ее созданья.

«Я попросила одного ведомого военного — дай мне девочку-снайпершу. Взяла бутылку мартини и поехала говорить», — вспоминает Анна.

На самом деле в жизни у Юлы был другой позывной. Попросту не надобно ее избыточный один сверкать. Дабы с той сторонки не осмыслили, кто она таковая.

«Она Юла — потому что я настолько постановила. Потому что вкруг нее ворочается мир», — объясняет Анна.

У Марии в блокноте крестики —

Безымянные пацаны.

И они почитай что одногодки,

Развязавшей войну стороны.

«Годы колбасило»

В 2014-м, когда дончанка Анна завидела колонну «Градов», прущую на ее дом, Юла с мужиком жительствовали в Киеве, у них был бизнес, вырастала дочка. После азбука Майдана у семьи «отжали» две машины, оборудование, заездили сотрудников. Сконцентрировали пожитки и отъехали на отчизну — Донбасс, внятно разумея, что это всего взялось.

Первым воевать пошел благоверный. Юла просидела дома одна четыре дня и пошла за ним вдогон. Прежде она занималась страйкболом, однако бить по-настоящему — это абсолютно иное. Она стала одной из 23 девчонок, каких кухарили в снайперы. Юла по специальности художник с длиннейшим образованием. «У меня важнецкий глазомер, жесткая десница, верно, оттого и взяли. Баба на войне — либо медик, либо императив, либо связист, либо снайпер. Императивом я бы аккуратно не пошла, я бы ребят потравила, — заливается она. — Медиком — дудки отвечающей подготовки. Стала снайпером».

Две недели гоняли на террикон* и с террикона, на себе 15 килограммов груза — винтовка, то ага се, треть девчат отсеялись залпом, Юла похудела на 9 килограммов. Вообще-то на снайпера возложено делать вселенная полгода, однако этого времени у Донбасса попросту не было. Уложились в месяц. «Нас избавило то, что не мы одни были чайниками, с той сторонки тоже. Даже азовцы, какие были заряжены по абсолютной программе, были таковские же лохи. У нас тогда СВДэхи** вдалеке не у всякого. Мосинка*** — это абсолютно хорошо».

Аня болтает, что когда Юла поехала на первое в своей жизни задание, то ощущала себя крутой, надвигаться было боевое. Когда возвращалась назад — «трусились руки», никак не могла унять трепет.

На Донецк с Украины перли колонны, какие необходимо было застопорить любой стоимостью. Надобно было их «расхерачить» и забрать оружие, какого на тот момент у ополчения не было. Первой била напарница Юлы, Юла — другой. «У меня тогда отворилась блевота, однако этого никто не видал, — вспоминает барышня. — Я беспорочно могу взговорить, что ни одного всушника не убила, всего добробатов****. У нас был железный распоряжение: не трогать боец ВСУ*****, взимать их в плен, а затем обменивать на наших».

Доколе ребята забирали стволы, Юла завидела парня. Он был бедственно изранен в брюхо. «Он бы все равновелико загнулся, — уверена Юла. — В агонии он мог зацепить кого-то из наших. Его надобно было добить... Он затянул балаклаву и... я завидела огромные глазищи на пол-лица. Ему было лет двадцать. Будто, он бредил, потому что позвал меня: «Мама!» Он наименовал меня «мама», а у меня перст на курке, я по инерции всю обойму в него всадила. Это был нормальный русский парень, вероятно, из-под Киева. Потому что он на русском мне взговорил. Меня впоследствии годы колбасило, он мне грезился всякую ночь, приходил. Благоверный болтал, что у меня «кукушка» поехала...».

Забытые сады, деревья, изнемогающие от тяжести кроваво-красных яблок. Адов август 2014-го. «Мы не были на задании, — повествует Юла. — Попросту шатались. Взялись рвать яблоки, и вдруг военный с той сторонки. Тоже их срывает. Мы на него вылупились, а он на нас. Напарница осмыслила, что это ворог. А у меня попросту был шок. И выбор один-одинехонек — или ты, или он».

Как-то их запамятовали в бескрайней степи. Времена — глухая ночь. Винтовки закопали и пошлепали по гражданке. По стезе нарвали охапку цветов для маскировки, встали у украинского блокпоста, подарили пацанам букетик, взговорили что-то субъекта, благодарствую, что вы нас боретесь. У напарницы выглядывающий бюст, бойцы на него зазевались. Если бы они осведомили...

— Расскажи про рамена?Истина ли, что на них остаются отпечатки от винтовки?

— Неправда. Если длительно гоняешься, то от ремня остается доглядывать, однако подобный доглядывать может остаться и от обыкновенной сумки. У меня всего один-одинехонек один был небольшой синяк. Однако я знаю, что на украинских блокпостах наших баб раздевают, дабы проверить.

— Какая она была — твоя винтовка?

— Я кликала ее Дуська, веслом, еще плеткой — из-за звука, с каким она бьет. СВД — важная штука, ею можно отбиваться, когда кончились патроны.

— О чем ты кумекала, когда дожидалась украинскую колонну?

— Песенки вспоминала, стихи. Блока боготворю. «Евгения Онегина» знаю назубок. О жизни еще кумекала, о том, что дома надобно что-то сделать, виды следила. Гладко те же мысли, что и у человека, не валяющегося в лежке. Единое, в лежке ты хоть и валяешься, однако тяни на адреналине, все, что ты алкаешь, — сделать выстрел.

«Заберите ребятенка!»

Будто тебе там воюется,

Доченька, моя ясная.

А у нас на улице

Бабье нелегкое лето,

Яблоки сконцентрировать некому,

Райские — бросаются сами.

Соль под моими веками,

Видаемо, что-то с буркалами.

Мама Юлы длительно не осведомила, кто ее дочь, кумекала, та мотается в Ростов-на-Дону по каким-то своим делам, доколе как-то на нее не упала со шкафа винтовка Драгунова...

— Сколько было твоей старшей дочери, когда возникла брань?

— Четыре года. Когда я уходила на задание, оставляла ее у подружки или с нашими пацанами «на казарме». Она им до подобный степени выносила мозги, что как-то они ее выслали к пленному в подвал. У того были связаны десницы за спиной. Она ему, будто запоздалее выяснилось, длительно и нудно декламировала лекцию о том, что невозможно быть аховым, иначе в клетку посадят. Спустя полтора-два часа тот взялся орать благим матом: «Заберите ребятенка, я все расскажу. Всего заберите отсюда ребенка». Удобопонятно, что она вырастала на войне... Была таковая ситуация, в нашем доме сконцентрировалась половина подразделения, приехал командир, однако не в фигуре, а в партикулярном. Дочь пристала ко мне и тихонечко на ухо осведомилась: «А он аккуратно из наших?» Папу до этого видала всего в камуфляже. Была еще история, я ехала с бранный, дочь започивала на заднем сиденье, парень на блокпосту распахнул заднюю дверь и завидел ребятенка, она в этот момент отворила бельма, простерла к нему десницы и наименовала папой. У парня слезы...

Благоверный ветше Юлы на восемь лет. Она кличет его динозавром. Единый по-настоящему ближний человек. В тот девай он с раннего утра отъехал в Горловку, ничто не дрогнуло внутри. Вдруг зазвонист с его номера, бабий голос: «Вы знаете владетеля телефона?» Изранен. Бедственно. Он в Горловке, она в Донецке. На блокпосту длительно мурыжили, доколе не наименовала позывной, тогда пересадили в иную машину и бойко довезли до больницы. Навстречу Юле выбросили «двухсотым» ведомого пацана. После операции доктор взговорил: «Если до утра доживет, то жительствовать будет», и передал список лекарств, какие надобно безотлагательно взять. Горловка обстреливается. Денег в кошельке близ ста долларов, а взять требуется на четыреста. Лекарства забросили из Донецка вовремя, а поутру впустили к благоверному.

О том, что она брюхата вторым ребятенком, Юла осмыслила в лежке. «Я почувствовала шевеление в мамоне. Покумекала, что глистов у меня быть не может, значит, это что-то иное... Будто взговорил благоверный, я гадала до заключительного, что оно рассосется, — не рассосалось. Он мне взговорил: «Рожай». Когда командир заприметил, то перестал отправлять меня на задания, однако он заприметил это месяце на седьмом. Все были настолько оглушены, будто будто бы я не баба...». Юла болтает, что вторая дочка ее избавила, не дала сойти с интеллекта, вытащила из окопов и вновь примостила в уютный мир младенческой спальни, где пахнет молоком и счастьем.

— Юла, — железно спрашивает Анна. — А ты не кумекала, что, валяясь в лежке брюхатой, ты забирала чужую бытие и там, на той палестине, тоже жрать мамы?

— Для меня там дудки людей. Я их в мой дом приходить не выканючивала. Они на Украине платят налог на войну — значит, на душегубство моих ребятенков. Для меня жрать черное и белокипенное. Жрать свои и те, каких дудки. Дума о том, что я убивала, взялась тогда, когда благоверный был между жизнью и кончиной. Сервировало понимание, что мама с той сторонки тоже дожидается сына, некто же их рожает. Моих ворогов. Благоверный меня еще успокаивал. Меня и мою совесть. До войны мне нравилась украинская цивилизация. Однако впоследствии я запамятовала, что мой дед по родителю украинец. По матери — чеченец, бабка — донская казачка. На настоящий момент я признаю в себе всего чеченскую и казачью кровь. Дед меня в седло посадил, когда я пересудом ходить не умела... Был стадия на войне, когда я грезила о победе, о том, будто мы вернемся к нормальной жизни, однако с какого-то момента я перестала веровать в то, что этому когда опамятуется амба... Все, что я алкаю ныне, это отбыть за город и взять наконец-то себе коня.

Ей было почитай не больно,
почти не боязно,
Ее прикрывали громогласные пулеметы...

...«Ребята, прикройте,
я отхожу, ребята!»

Мария вопила и бросалась навзничь
в почву,
И кровь ее растекалась,
как сок граната.
Мария, моя Мария,
шахтерская дочка...
Этому не будет гроба

...Девочка-снайпер и девочка-поэт. Они обе выжили. Погибла всего Мария, шахтерская дочь. Впрочем, ее ведь ввек и не было. Смогут ли они извинить ее конец?

Анна — пацифистка, безвременно или поздно, почитает она, им, донецким, придется как-то примиряться со своим соседом — Украиной. «В гробе гробов, сейчас мы с немцами в нормальных взаимоотношениях. Мне будто, что русские, белорусы, украинцы осуждены дружок на дружка. Всего вот проблема: будто осуждены. Будто Авели на Каинов?»

Я спрашиваю у нее о том, вероятно ли ментальное возвращение Донбасса, о каком болтал на днях новейший советник Зеленского, бывший кавээнщик Сергей Сивохо?«Дудки, безусловно. Болтать надобно не о возвращении, а о сосуществовании. Можно выдавать документы, платить пенсии, ремонтировать дома. Однако неужели это вернет к жизни людей?Между нами ров, заполненный водой, он же — окоп...»

Впоследствии мы вновь возвращаемся к ее дружбе с Юлой. Ведь они таковские неодинаковые.

«Юла защитила и меня, все то времена, доколе я была дома в фокусе Донецка и не осведомила, что где-то по степи носится упертая, будто коза, девочка, закапывает винтовку, рвет полевые цветы и не нюнит, абсолютно не нюнит, потому что я нюню за нас двоих», — горько оскаляется Анна.

Юла — я все же завидела ее на экране Вотсапа, связь была аховый, однако я разглядела и филигранные десницы, и возвышенные скулы, и кратковременную стрижку, не собирается забывать и прощать. Она не рефлексирует, настолько будто уверена, что поступала верно и едино вероятным в той ситуации способом.

Брань бросила на ней собственный доглядывать, и это не посеченное лик, рубцы на каком абсолютно не броски. У нее большущие проблемы с почками. Застудила в свою самую долгую ночь в лежке — 12 часов. Ночь миновала бесталанно, колонна настолько и не проехала. В волосах взялась седина. До войны она и курицу тронуть не могла. «Очутилось, человека убить воздушнее. Потому что курица мне ничего ахового не сделала. А человек приехал меня убить, моих ребятенков, мою мама, моих друзей».

Она с ребятенками и мужиком водворилась тут, в одном из небольших заселенных пунктов ДНР, в халупе, будто сама сознается. В мире, где по-прежнему не мир и не брань. После того будто перестала ходить на задания, подготовила три боевые группы мальчишек-снайперов. Ни с одной девчонкой из их единого лозунга не видится. «Знаю, что напарница уцелела, отбыла, по-моему, в Ростов-на-Дону. Если беспорочно, мне не больно охота с ними водиться...» В отличие от Анны Юла не верует в худую дружбу вместо добросердечной перебранки: «По моим ощущениям, эта чертова брань закончится лет сквозь двадцать. В важнейшем варианте мы станем вторым Приднестровьем. В поганейшем нас дожидается хорватский сценарий. Если Россия не встрянет... А она не встрянет... Вот мы с вами беседуем, а у нас опять шумят. Настолько, что дом ходуном ходит. В палестине Амвросиевки и Ясиноватой. Ныне пацанов в Горловке расстреляли. В Донецке тоже неспокойно. О прекращении жара речи вообще дудки. В худой мир я не верую. Я — снайпер».

— Юла, а скольких людей ты все-таки убила?— не выдерживает Анна, задает тот самый сакральный проблема, с какого возникла наша беседа, видаемо, уже зная на него ответ.

— Ни одного. Я не убивала людей, я убивала ворогов. И застопорить меня могла бы всего пуля в чело.

Версификатор Анна Ревякина все времена в разъездах, то у себя, в Донецке, то тут — в Москве, выступает экспертом по телевизору, получает литературные премии, критики величают ее одним из важнейших версификаторов ДНР, у нее вышла книжка стихов. Рисунки к коей сделала... снайпер Юла — ведь она профессиональная художница.

В ее работах, по крайней мере в тех, что я видала, дудки ужасов смерти — нагая брюхатая обнимает, содержа в десницах, огромное хрупкое яйцо над дольним шаром. Дом выживает за счет того, что заработает Юла. Ее важнецки покупают. Мажет в основном на вывоз — в Россию, в Европу.

Заказчики не знают о ее былом.

СЛОВАРИК ДОНЕЦКОГО СНАЙПЕРА:

*террикон — ненастоящая насыпь из порожних пород, извлеченных при подземной разработке месторождений угля.

**СВД — снайперская винтовка Драгунова.

***Мосинка — снайперская винтовка Мосина.

****Добробаты — националистические добровольческие батальоны, не входящие в состав регулярной армии.

*****ВСУ — Вооруженные силы Украины.

Декламируйте также:
Добавить комментарий
Важно ваше мнение
Оцените работу движка