Случайная новость: Перевернувшаяся на юге Петербурга фура упала на...
 
Календарь публикаций
«    Июнь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930 
18 июн 18:00Общество

«Я не апостол»: Варлам Шаламов и его «пощечина сталинизму» - Общество - ТАСС

«Я не апостол»: Варлам Шаламов и его «пощечина сталинизму» - Общество - ТАСС

"Ах, солидол, солидол. Бочка, в коей был привезен солидол, была штурмована залпом же ватагой доходяг — дно бочки было выколочено тут же камнем. Голодным взговорили, что это — сливочное масло по лендлизу, и осталось крохотнее полбочки, когда был поставлен часовой и начальство выстрелами отогнало ватагу доходяг от бочки с солидолом. Счастливцы глотали это сливочное масло по лендлизу — не веруя, что это попросту солидол", — этот фрагмент из рассказа Варлама Шаламова "По лендлизу" — далеко не самый адов эпизод из его "Колымских рассказов". 

Евгений Евтушенко величал основное вещица Шаламова "лоскутным одеялом истории, под каким невозможно безмятежно спать" и "преподаванием истории не риторическими восклицаниями, а фактами".

Математик и философ Юлий Шрейдер, дружок беллетриста, болтал, что его проза — это "беспощадное доказательство человека, миновавшего ад". 

Сам Шаламов ратифицировал: “Всякий мой рассказ — пощечина сталинизму”.
Всякая минута лагерной жизни — отравленная минута. Там бессчетно такового, чего человек не должен знать, не должен видать, а если видал — важнее ему загнуться.
Он обучается там лести, лганью, неглуб/оким и большущим гнусностям. Возвращаясь на волю, он видает, что <...> моральные барьеры отодвинулись куда-то в палестину.
Оказывается, можно ладить гнусности и все же жительствовать. Можно брехать — и жительствовать.
Оказывается, человек, закончивший гнусность, не умирает.
Из рассказа "Алый Крест"

Сын иерея, троцкист



Варлам Шаламов родился 110 лет назад в Вологде в семье иерея, предназначавшегося в основном городском храме. Варлам — имя будет жидкое даже в фамилиях батюшек. В России его вручали встретившим постриг. Можно было бы взговорить, что даже со своим именем он получил знак особого призвания. Алкая вряд ли таковая интерпретация показалась бы самому Шаламову — твердому и заверенному безбожнику.

Батька Варлама, Тихон Николаевич Шаламов, в молодости вкалывал православным миссионером на Алеутских островах, как-то входивших в состав Русской Америки и переданных США вкупе с Аляской в 1867 году. "Юконские рассказы" Джека Лондона сделали Аляску концом геройской романтики Норда. Шаламов со своими "Колымскими рассказами" ввел в литературу абсолютно иной нордовый закраина, надолго ставший символом бесчеловечности и расчеловечивания.
Я видал, будто изнемогали и умирали наши лошади — я не могу выразиться иначе, воспользоваться иными глаголами. Лошади ничем не выдавались от людей. Они умирали от Норда, от непосильной работы, аховый шамовки, побоев, и хоть итого этого было дано им в тысячу один крохотнее, чем людам, они умирали прежде людей
Из рассказа "Дождь"
Тихон Шаламов оказался вовлечен в события 1917 года. Он деятельно включился в движение обновленчества и связал с себя с той долею церкви, какая не встретила патриаршество Тихона и изначально заявила о своей лояльности большевикам. По своему складу норова и убеждениям он не был хранителем патриархальных традиций — его дом входила в мир городской интеллигенции. Это во-многом, повлияло и на мироощущение Варлама. "Все исторические страсти русского народа хлестали сквозь порог нашего дома" — отметил он в своих воспоминаниях.
В 1926 году он зачислился на факультет советского лева МГУ(в избранном объекте обучения можно завидеть жестокую иронию), однако на втором курсе был отчислен "за сокрытие социального происхождения". 

В столице юный Шаламов "оказался среди экзальтированных, вряд ли не экзальтированных сверстников, какие построение новоиспеченного мира полагали задачей двух-трех кратчайших лет....Собственно во иной половине 1920-х в России вымахала и оперилась новоиспеченная молодежь, почитай ничего не помнившая о царской России. Первое поколение чистопородных коммунистов", — вручает характеристику тому времени писатель Андрей Рубанов в своем эссе о Шаламове.

"Завтра — мировая революция” — в этом были заверены все", — катал сам Шаламов в своих воспоминаниях.
Глядите также



Студент и литератор деятельно поддерживал троцкистскую оппозицию и в 1929 году был застопорен в подпольной типографии, где печатались листовки. Времена еще были сравнительно "вегетарианские" — Шаламов получил три года лагерей, позже смог вернуться в Москву и даже получить работу редактора в журнале "За овладение техникой".

Вытекающий арест случился в январе 1937 года. Большенный террор начался спустя несколько месяцев, оттого и тут Шаламову "повезло":  за "контрреволюционную троцкистскую деятельность" его осудили на 5 лет лагерей(спустя полгода осужденных по таковому обвинению мог ожидать расстрел). Арестанта Шаламова направили на Колымские золотые прииски. Вернуться в Москву он смог только в 1956 году: в лагере к старому сроку добавился новый — теперь уже 10 лет(по доносу об антисоветской пропаганде, какая заключалась в том, что Шаламов наименовал эмигранта Ивана Бунина классиком русской литературы), а после освобождения еще надобно было получать позволение вернуться на "большую землю".

Дно человечьей души



Полтора десятилетия лагерной жизни Шаламова стали материалом для его "Колымских рассказов" — так, по званию одного из сборников, принято величать тяни цикл творений, отданных колымским лагерям — одно из самых адовых повествований в русской литературе.

Впрочем, боязнь, вероятно, не вполне подходящее слово. Один-одинехонек из жестких попреков, какой Шаламов кинул Солженицыну в своих дневниках: "В лагерной теме не может быть истерики. Истерика для комедий, для смеха, юмора". Любая экспрессия, апелляция к чувствам  читателя, не переживших эксперимент ГУЛАГа — в том числе к ощущению трепета виделись ему неприемлемыми. Шаламов лишь фиксировал, во что превращается человек в лагерях.
Ныне был селедочный девай, и за раздатчиком перли огромный фанерный поднос, прогнувшийся под горестью селедок, рассеченных напополам. Селедку выдавали по утречкам — сквозь девай по половинке. <...> Поднос близился, и наступала самая волнующая минута: какой величины обрезок дастся, менять ведь было невозможно, протестовать тоже, все было в десницах фортуны — картой в этой игре с голодом. Человек, коей небрежно бьет селедки на порции, не век разумеет, что десять граммов вяще или крохотнее <...> могут ввергнуть к драме, к кровоточивой драме, может быть
Из рассказа "Хлеб"
Шаламов признавался, что в лагерях он выведал, что "дно человечьей дави не владеет дна, век случается что-то еще жутче, еще гнуснее, чем ты осведомил, видал и понял". Он катал о "безграничности унижений", "всякий один оказывается, что можно оскорбить еще абсолютнее, ахнуть еще сильнее".

Ледяным языком Шаламов описывает ледяной мир, где человек решен любой надежды и поддержки, осужден на страдания и муки и будет в безотносительной власти тех, кто силой царства или воровского закона сознается больше и возвышеннее тебя. Описывал дольний ад — его обитателей и слуг.
При этом Шаламов отнекивался от роли учителя и со злостью болтал о беспрерывных претензиях русской литературы кого-либо наставлять. "Я не апостол и не боготворю апостольского рукомесла. Беда русской литературы в том, что в ней всякий м**** выступает в роли учителя жизни, а безукоризненно литературные открытия и находки со времен Белинского почитаются делом второстепенным", — так как-то он написал в послании своему другу Юлию Шрейдеру. 

Тут идет принципиальный разлом между Шаламовым и Солженицыным — двумя гигантами лагерной литературы, какие осуждены на сравнение и противопоставление. Солженицын описывал вселенную ГУЛАГа в качестве назидания современникам и внукам. Шаламов же находил, что делать людей после лагеря нечему, а нравственный прогресс человечества — фикция.
Все человечьи ощущения — амуры, дружество, зависть, человеколюбие, милосердие, жажда славы, честность — ретировались от нас с тем мясом, какого мы потеряли за времена своего продолжительного голодания. В том ерундовом мышечном пласте, что еще оставался на наших костях <...> размещалась всего желчь — самое долговечное человечье чувство
Из рассказа "Сухим пайком"
Сын иерея Варлам Шаламов не веровал в господа. "Я почитаю себя должным не Господу, а совести и не преступлю своего слова", — писал он в дневниках. Совесть в мире почитай беспросветного злобна, почитай абсолютного насилия и безотносительного насилия все же подсказала ему один-одинехонек императив: ввек не ладить с усердием то, к чему тебя принуждают и ввек не  принуждать иных к рабскому труду: "В забое я вкалывал ахово и никого вкалывать важнецки не кликал, ни одному люду на Колыме я не взговорил: вручай, давай". 

В рассказе "Тридцать восьмой" Шаламов болтает о том, что "арестант на предложение "давай" отвечает всеми мускулами — дудки. Это жрать и плотское, и душевное сопротивление".
Могила, арестантская всеобщая могила, каменная яма, доверху набитая нетленными мертвецами еще в тридцать восьмом году, осыпалась. Мертвецы ползи по откосу горы. <...> Бульдозер сгребал эти окоченевшие прахи, тысячи прахов, тысячи скелетоподобных мертвецов. Все было нетленно: скрюченные персты десниц, гноящиеся персты ног – культяпки после обморожений, расчесанная в кровь сухая кожа и пламенеющие голодным глянцем глаза
Из рассказа "По лендлизу"

Рушник вкруг шеи



По-видимому, одной из установок, выброшенной Шаламовым из лагерного эксперимента стало стремление к самостоятельности. Частично и этим можно вбить его несогласие от "учительской" роли. Не желал Шаламов вовлекаться и в околодиссидентскую среду. Он с едким презрением болтал о "прогрессивном человечестве", верхушкой самопожертвования каких будет трешка, отдаваемая на складчину для гонимых или не признаваемых волей. Сам он неизменно отнекивался принимать таковские подношения.

"Неужели по моим штукам не видать, что я не отношусь к "прогрессивному человечеству"?", — катает он в своих дневниках. Там же он помечает, что принципиально постановил довольствоваться тем, что вручало ему держава.
Глядите также



В советское времена это обеспечивало иллюзию самостоятельности, однако владело свою цену. Подобный стоимостью стало в частности, вырванное послание Шаламова с протестом против публикации за гранью "Колымских рассказов", выстуканное в 1972 году в "Литературной газете".

Тогда многие представители тех, кого он величал "прогрессивным человечеством" посчитали поступок отказом беллетриста от своей возвышенной роли. Времена и рок "Колымских рассказов", будто, подтвердили, что жрать вещи неизмеримо более величавые, чем репутации в узких кругах — но также и то, что сама надобность катать таковские послания, дабы бросили в покое, вяще болтает о времени, чем об авторе.

Держава, на милость какого постановил положиться Шаламов, в гробе жизни вновь продемонстрировало ему натуру своей власти. Одинокий и мающийся бедственным лихорадочным заболеванием, Шаламов в 1979 году вырван был переехать в пансионат для престарелых. Казенное учреждение пробудило в нем инстинкты лагерного выживания — он стал запрятывать еду, обматывать, дабы не подтибрили, на ночь рушник вкруг шеи.
Уменье красть — это основная нордовая добродетель во всех ее обликах, начиная от хлеба товарища и кончая выпиской тысячных премий начальству за несуществующие, небывшие достижения
Из рассказа "Одиночный замер"
И  вообще он был будет неспокойным постояльцем, доставлявшим хлопоты персоналу. От беспокойства постановлено было освободиться. После обследования врачебной комиссии Шаламова принудительно, пристегнутого к стулу, выслали в интернат для умалишенных дедов.
"Несколько человек, сотрудники районного психоневрологического диспансера...зашли в палату к В. Т.(Варламу Тихоновичу Шаламову. — Прим. ТАСС)и осведомились его, какое ныне число. В. Т. не откликнулся, не услышал, а вероятнее итого — не взалкал отвечать. И, задав еще пару спросов — какой девай недели и что-то еще — комиссия покинула палату. Я побежала вдогон, пробовала вбить, что В. Т. ахово слышит, мне вкратце откликнулись — сенильная деменция. И ретировались. В переводе на людской язык это означает, что полуслепой и полуглухой беспомощный человек, жительствующий в изоляции, не владеющий не то что телевизора или радио, однако даже месяцеслова, и не грамотный, какое ныне число, мается старческим слабоумием", — вспоминала о той экспертизе переводчик Елена Захарова, какая проложила с беллетристом заключительные недели его жизни.

Перевод в интернат стал последним эпизодом в его судьбине. Сквозь несколько дней — 17 января 1982 года он скончался от подхваченной во времена транспортировки пневмонии. Юлий Шрейдер ратифицировал, что заключительным соседом Шаламова по палате очутился прокурор сталинской эпохи.

Станислав Кувалдин, при участии Виктора Дятликовича
Добавить комментарий
Важно ваше мнение
Оцените работу движка